Tengrinews.kz поговорил с ней о том, как девочке из аула удалось добиться международной известности, почему её спектакли в Казахстане кажутся новаторскими и почему абьюз часто становится обязательной частью работы в театре.
Гульназ Балпеисова — режиссёр, которая свои первые спектакли создала на сцене московского Театра имени Вахтангова и "Современника", а также в Малом драматическом театре Литвы (Вильнюс), Астане, Алматы, Пскове, Караганде и других городах. Сейчас на её счету больше 20 постановок и большой авторитет как в Казахстане, так и в других странах. Она много времени проводит в Москве, в Астану приезжает ставить спектакли как выездной режиссёр — в том числе инклюзивные и с участием подростков. А началась её жизнь в небольшом ауле на несколько тысяч человек.
"Была одним из первых нефоров"
Гульназ родилась в 1989 году в селе Шынгырлау (Западно-Казахстанская область), а затем перебралась в Актобе. С раннего детства увлеклась творчеством — тогда в основном в качестве художника, была неформалкой.
— Я была одним из первых нефоров вообще в 2003 году, когда их вообще не существовало, мне кажется. Я там была одна — такой изгой. Сейчас они хотя бы кучкуются. Сейчас, когда приезжаю на какие-то фестивали в Актобе, так радуюсь — детям почти всё можно.
А я была одна, и я не знаю, как выживала. У меня пубертат был очень громкий. Была разрисованная рука. Я отрывала рукава пиджакам, что-то переделывала.
У меня была школьная форма: белый вверх, чёрный низ. Но никто же не уточнял, какая именно одежда должна быть в такой расцветке. У меня было 200 булавок на рукаве, и я сапоги уличные меняла на сапоги чистые внутри школы.
По словам Гульназ, тогда она мечтала стать кутюрье, модным дизайнером одежды, и ориентировалась на Жан-Поля Готье.
— Я мечтала поступить в европейский колледж, подавалась на бюджет, но у меня не было тогда финансовых возможностей. Я думала: поеду туда, заработаю. Но потом всё посчитала — я просто буду на кусочек комнаты зарабатывать и больше ничего.
В итоге она поступила в Санкт-Петербург — в Мухинское училище (сейчас — Академия имени Штиглица) на дизайнера-модельера. Однако проучилась там недолго.
"Я проучилась два месяца. Это было скоротечно, потому что я была очень горячая. Это я сейчас отёсанная, хорошая и очень добрая. А тогда: 18 лет, неформал из Казахстана, изгой по жизни, общественник, дебатёр, вот это вот всё", — характеризует она сама себя.
Театральный режиссёр Гульназ Балпеисова. Фото: ©️ Tengrinews.kz / Маржан Куандыкова
Первый театральный опыт — похороны отца
— Помните ли вы, когда посмотрели спектакль впервые как зритель?
— Это были похороны отца. Для меня это был самый крутой спектакль, который пока никто не перебил.
Мне было лет пять. И это, конечно, очень впечатляюще. Мне кажется, любые похороны — это лучшие спектакли. Никто не переплюнет плакальщиц. Все знают, что делать. Все знают, какой должен быть исход. И все знают, какую цель преследуют.
Я тогда вообще не понимала, что происходит. Для меня они просто начали играть какую-то сказку. Это аульские были похороны, они были прямо от души.
Самое удивительное для меня детское впечатление — комнаты были очень разные. Там, где плакали — там громко. А в комнате, где сидела моя мама, было очень тихо, будто выключили звук. Там, где была истинная боль — там было тихо.
— Это интересная мысль — про похороны, но всё-таки именно спектакль в театре вы помните свой первый?
— Он был дурной. Я вот думаю, надо ли про это говорить... Обижу, конечно.
Мы были в седьмом классе. И это была, кажется, "Яма" Куприна. И там я в первый раз увидела казахскую женщину в пеньюаре. До этого я привыкла, что в фильмах так можно, а тут вдруг она перед нами в красном пеньюаре.
А мы сидели в куртках — была зима, холодно — и лузгали семечки.
Потом, уже в Петербурге, была "Чайка" Люпы в Александринском театре, после которой я замолчала на три дня. Вообще не могла говорить, я что-то потеряла. Мне казалось, я увидела что-то, про что не знала, что это есть в мире и вообще этим можно заниматься.
Про абьюз во время учёбы
После того, как Гульназ ушла из художественного училища, она поучилась на актрису, театроведа и только после этого пришла к режиссуре. Казахстанка училась у одного из самых известных режиссёров Европы — Римаса Туминаса (много лет он работал в Театре Вахтангова в Москве, в 2022 году уехал из России, в 2024-м скончался). А учёба Гульназ часто сопровождалась мощнейшим давлением.
— Ещё когда в Мухе (так часто называют Академию имени Штиглица, бывшее Мухинское училище — прим. редакции) училась, мне часто говорили: "Не кичись своим талантом". Я не понимала: как я кичусь? Я просто нарисовала, ну хорошо нарисовала, и что?
Было такое, что у меня не было середины по качеству — либо "пять", либо "два". И даже педагог сам иногда говорил, что я "гений", но в то же время призывал "не кичиться талантом".
— Вы в одном из интервью говорили, что с Туминасом похожая история была, когда он вас при всех заставлял кричать: "Я бездарность!"
— Мне кажется, в этой ситуации был другой смысл.
Любой "гений" должен стартовать с точки "ноль". Зона бездарности — это зона обнуления. Только с точки "ноль" можно становиться гением, а если ты уже начинаешь гением, то тебе некуда расти.
Посмотреть эту публикацию в Instagram
— При этом для вас норма такое поведение педагога? Вы когда ставите спектакли тоже можете себе позволять это?
— Я, если и делаю это, то делаю с предупреждением, потому что я сама жертва подобного.
Просто меня туда засовывали без предупреждения, и только потом я понимала, что это урок. Когда тебе к концу урока говорят, что он окончен, а ты уже успел пережить ад, получить дополнительные травмы.
Я это делаю... Сейчас объясню. У нас у всех школа буллинга. У меня нет ни одного примера среди взрослых актёров, у кого бы этого не было.
Я хорошим словом, спокойной интонацией разъясняю, но не работает. Я понимаю, что у неё (у актрисы, например — прим. редакции) паттерн прищемлённого пальца — её пока не прищемишь, она не начнёт работать.
Мне обидно, но любое поглаживание сводит с ума — вообще ничего не делают. Люди не понимают. У нас вообще не прошарена эта горизонтальная система, лидерская система.
— То есть со взрослыми артистами такие методы норма. А с детьми?
— С детьми нужно работать только честно. Они за честность готовы на всё. С ними можно сделать по-другому, потому что они ещё не зашрамированы, как мы.
У них будут свои травмы, свои шрамы, но они должны стать какими-то другими — другие какие-то шрамы, которые они будут уже преодолевать со своими детьми. Какие-то новые ошибки.
— А есть разница в этом смысле в артистах в Казахстане и за границей?
— Мы очень разные. И проявляется это в подготовленности театра к работе. В этом никто не виноват. Это столетиями выдолбленная менеджерская мощная работа: как должен функционировать театр, какие взаимоотношения в театре — начиная с охраны, заканчивая вешалками.
У нас очень талантливые артисты, но пока у нас менеджерская система... Администраторская система, помрежи, звукорежиссёры, художники по свету, светооператоры и звукооператоры — их очень мало в Казахстане, они есть, но это штучные люди.
Творческих людей, одарённых артистов, профессиональных актёров много. Но всё функционирует как домашняя кухня, которая вдруг решила стать столовой. Не учитывается время. Чтобы делать на сорок человек вместо трёх, нужен уже другой временной разрыв.
Мы упёрто будем делать на сорок человек, а потом удивляться качеству еды. Только если порвётся повар мишленовский — как я, например, порвалась на британский флаг.
А про артистов я могу сказать, что поработала в театре Куанышбаева, театре Горького, в ТЮЗе алматинском, Лермонтовском театре — и везде нашла своих. Нет такого, что вот там — Артист, а наш с ним рядом не стоит. Нет, у нас очень крутые артисты.
"Это не хайпануть": о спектакле с глухонемой артисткой
В этом сезоне Гульназ Балпеисова поставила в Астане необычный спектакль — "Сотворившая чудо, или Что такое любовь" по пьесе У. Гибсона и автобиографии Х. Келлер в театре драмы имени Горького.
Особенность этого спектакля в том, что главную героиню, которая по сюжету с рождения глухонемая, играет актриса с нарушением слуха Гульнара Есентаева. В столице есть инклюзивный театр Qanattylat, в котором на сцену выходят люди с различными особенностями, но появление такого человека на одной сцене с нормотипичными профессиональными артистами — это нестандартный ход.
Рецензия на этот спектакль есть даже на иностранных площадках.
Спектакль "Сотворившая чудо, или Что такое любовь" в театре им. Горького в Астане. Фото из архива театра
— Работа с девочкой с ограниченными возможностями — это ваш первый опыт? Как появилась идея привлечь такого человека к спектаклю?
— Он по умолчанию органичнее, чем любой артист.
— Это естественно, но это же "подстава" для всех остальных актёров или нет? Плюс есть определённые ограничения — как ей всё объяснить? Почему решили так рискнуть?
— Потому что я камикадзе. Просто когда я начала читать Хелену Келлер и посмотрела фильм про неё, я сразу поняла, как это сделано — сыграла профессиональная артистка, которая "Оскар" получила. Это всё интересно, но нечестно.
Я до последнего не говорила, будет играть Гульнара или нет. Вообще, за это отдельный поклон труппе Горьковского театра. Я когда объявила им об этом — помню эту оторопь и что я сама "ссу", когда это говорю.
Если у нас получится, что глухонемой человек сыграет вместе с нами, то я не должна увидеть никакой разницы. Это вам не Маугли, это не Тарзан, это не "приходите смотреть на такого человека".
Я знаю, что это создаёт ажиотаж, который нужен проблеме, но не в этом была цель. Это не маркетинговый ход. Это не хайпануть.
У Гульнары я спросила: "Убери аппарат — что ты слышишь?" Говорит: "Я слышу пол". Ты понимаешь, что это невозможно? Для меня это уму непостижимо. У меня пятки такие железобетонные, что я никогда в жизни пятками не услышу, как говорит другой человек. Я не услышу его вибрации. А мы звеним — у нас всё тело звенит.
Я день сидела с этой фразой: "Я слышу пол". Это уникальные ресурсы, они очень богаты! Только другим, совершенно иным миром, наполненным своими потрясающими приколами.
Я поняла — если делать честную историю, то, как минимум, такие люди должны быть рядом как эксперты. Если бы у нас не получилось, то они были бы моими первыми зрителями, которые прямо мне сказали бы, что это говно. Я думала, что на крайний случай так и произойдёт, но, благодаря командной работе, у неё (у актрисы с нарушением слуха Гульнары Есентаевой — прим. редакции) появилась целая система знаков, когда что делать.
Посмотреть эту публикацию в Instagram
В спектакле есть сцена, которая буквально ранит сердце каждого зрителя — актриса, которая играет глухонемую девочку, с размаху бьётся о стену. Так её персонаж пытается пробиться к пониманию того, что от неё хочет преподаватель.
— Первый раз, когда она билась о стену, мы все замерли. Я жду, когда она прорвётся. Она должна прорваться. Все ревут. Я говорю: никому не останавливаться. Жду, когда она восстанет из пепла и добьёт эту истерику.
А она не переносит боль, она очень хрупкая. Я сажусь к ней, спрашиваю:
— Ты будешь это играть?
— Да, но я хочу пойти домой поплакать.
Отвечаю:
— Дома плакать не надо. Дома надо спать, плачь на сцене. Ты для этого здесь нужна. Ты как хочешь, чтобы я относилась к тебе — как к непрофессиональному инвалиду на сцене или как к профессиональной, крутой, здоровой актрисе, которая может вытащить спектакль?
Она ответила:
— По-второму.
Никакой жалости, как говорила Анна Салливан. Никакой жалости!
Это очень сложное чувство. Не жалость и не супервосхищение — "Какая ты умничка!" Ты сделала, потому что ты это сделала. Потому что так было поставлено, так должно было быть. Ты выполнила свою работу. И вот эту грань надо держать, вот это равновесие, понимаешь?
— Нет страха, что из-за того, что этот человек всё равно — не профессиональный артист, такой же уровень этого спектакля просто не получится долго держать?
— Нет. Почему? Это каст. Кастинг — это 70 процентов успеха.
— Про актёров более или менее ясно. Но нет страха, что именно она в итоге не сможет это постоянно держать?..
— Она сможет это постоянно держать. Это зависит от любви, её любви к спектаклю. И самое главное — она очень одарённая девчонка, это правда. Она очень одарённая и очень хорошая актриса. Она большая умница.
У них (артистов маленьких инклюзивных театров — прим. редакции) просто не было школы, им просто не дают того образования, которое дают нам. Если бы им давали образование, я бы посмотрела, как они нас всех выстегнули бы просто.
Есть же — не помню, как называется — театр глухонемых? Они намного круче играют. Они работают намного тоньше, намного интереснее.
Она такой же человек, у неё просто слуха нет. И, конечно же, она может это выдерживать. Конечно, она будет держать спектакль. Она же прожила со мной два месяца школы.
Ты думаешь, что артисты, которые четыре года проучились, профессиональнее? Можно же просто просидеть эти четыре года.
"Бауырым": о том, что делать с подростками, и о языке на сцене
Последняя работа Гульназ Балпеисовой в казахстанской столице — "Жауап бар ма?" — спектакль о подростковых проблемах, в котором дети играют наравне со взрослыми. В нём на сцене в открытую говорят о суицидальных мыслях, давлении учителей, разводе родителей и буллинге. В основе сюжета — книги "Дорогой Эван Хансен" Стивена Ливенсона и "Сын" Флориана Зеллера, но обе они были очень сильно переработаны.
— Тексты для этого спектакля каким образом создавались?
— Они все адаптированы. Понятно, что там нет прямых текстов. Это не документальная история, вернее — и да, и нет. Всё у всех повторяется — у всех развод примерно одинаковый. Претензии одинаковые у отцов и у матерей.
И получилось, что на самом деле я их писала с моего детства. И потом они (дети-артисты — прим. редакции) у меня читали. И по впечатлению я понимала, что из этого с ними было. И вот то, что было, я оставляла. Такой был ход.
Они не пошли бы на это откровение. Откровение происходило от того, что я считывала это по факту. Не то что я Ванга, не в этом смысле, а просто ситуации вправду классические: братья и сёстры расстаются одинаково, все хотят друг другу сказать одинаковые слова — прекрасные, но типичные.
Несмотря на то, что в Астане есть Музыкальный театр юного зрителя и театр "Жастар", оба они, похоже, не ставят себе задачи делать театр для современных подростков или открыто говорить об их проблемах. А в своём спектакле Гульназ постаралась это сделать — в нём не только играют дети, но и темы, и формат подходят зумерам и альфа.
Помимо драматических эпизодов в спектакле была почти беспрерывная трансляция лиц актёров на экране.
— Новая форма родилась от того, что ты размышляешь над тем, кто такой подросток. Кто его главный герой? Что он любит? Клубнику? Значит, будет клубника на сцене. Любит он мороженое? Значит, мороженым его закидаем.
Я сидела и наблюдала за ними и в какой-то момент увидела такое... Я думала, что это только инстаграмные девочки делают. Но нет — постоянно все девочки себя снимают, а пацаны листают что-то. У них вся жизнь там. И я просто подумала — начну вас снимать. Сразу, как только появилась камера, они проявились.
Они должны научиться у нас, конечно, фокусироваться и работать. Но у них есть штука, которую я лично хочу взять себе как навык.
Очень сложная сцена. Все зарёванные. Мы зарёванные. Зритель зарёванный. Через секунду один из мальчиков уходит за кулисы, и всё — начинает дальше заниматься своими делами. Пока их организм обнят ангелом-хранителем, который говорит: "Не думай об этом долго".
А мы что? Приходишь домой, крутишь в своей голове до семи часов утра. Я не спала каждый день, пока ставила этот спектакль.
— Почему таких спектаклей в Казахстане нет или почти нет? Почему с театром для детей и подростков так сложно?
— Потому что они не знают, что с этим делать. Взрослые не знают, что делать с подростками. Они придумывают за них, они придумывают то, что хотят. Я тоже не знала, что с ними делать. Без них я придумала другой спектакль.
Но они сами с усами, понимаешь? Этот их внутренний монолог каждый день: "Я нормальный — ненормальный, нравлюсь я — не нравлюсь". Одну из сцен они сами без меня "сыграли" в жизни — я только хотела её предложить, и это случилось.
Человек вылетел с телефоном, ушёл в туалет, зарёванный. Она сказала, что мы читаем её смс-ки, а мы ничего не читали. Я говорю: "Иди сюда. Выходи из туалета, давай поговорим. Ты сейчас это играть будешь".
Моменты из спектакля "Жауап бар ма?". Скриншоты из Instagram-аккаунта Гульназ Балпеисовой
А ещё в спектакле звучит сразу несколько языков. Персонажи говорят на русском и казахском, поют песни на английском и делают всё это естественно.
— Я и сама такая: жила в Казахстане, но говорю больше на бытовом казахском, а на литературном — чуть-чуть. Я уже 20 лет живу в Москве, и сейчас у меня есть репетитор по казахскому — мой родной язык потихоньку улетучивается.
Когда я ставлю в казахском театре на казахском, со мной все три месяца репетитор, и я читаю романы на казахском, но с подстрочником.
Мне вообще нравится какой-то швейцарский путь в этом плане, что там пять государственных языков. Я как-то попала в компанию девушки из Швейцарии, и они там говорят и на английском, и на немецком, и на французском. Я получила феноменальный кайф от этого.
Мне кажется, от внедрения большего количества языков в повседневность будет ещё и меняться мышление.
А какой красивый, простой на самом деле казахский язык. Например, друг — это "бауырым", "печень моя". Так просто — "моя печень". Это абсорбент, который, как я представляю, первый защищает тебя, обрабатывает всё, что заходит в твой организм, очищает. Бауырым — это очень близкий друг.
Корреспондент Антон Алексеев и режиссёр Гульназ Балпеисова. Фото: ©️ Tengrinews.kz / Маржан Куандыкова
"Уже наша очередь": про театр, семью и традиции
— Есть ли в планах или в мечтах создать, возглавить какой-нибудь театр? Сделать его по тому стандарту качества, который вы своими спектаклями уже здесь закладываете?
— Я так мечтала поработать с детьми, а теперь... Когда я это в итоге сделала, я чуть не сдохла с ними на сцене. Нервные клетки сказали "до свидания". Теперь начинаю бояться своих желаний.
У меня внутри работает такая чепухня — по ходу дела мне просто стало скучно.
То есть мне нужна такая задача, от которой мне страшно станет, и я туда разбегаюсь и прыгаю. Вот тогда прикольно. Но у этого есть последствия.
Я никогда не была главной. И у меня никогда не было собственного театра. Мне интересно всё, чего я не знаю. Но вот если бы я возглавила театр, то не факт, что он был бы совсем другим, и это всё заиграло бы красками.
Возможно, я туда зайду, но и пяти дней не пройдёт, как я скажу: "Ребят, вы делаете лучшее, что можете в этих условиях, поднимаю лапки".
— Работать выездным режиссёром пока комфортнее?
— Комфортно, но вот свою труппу — да, хочу. У меня здесь получилось собрать своих артистов из двух спектаклей. И это отдельный кайф. Я прямо прочувствовала разницу, когда тебе не надо создавать своих, они уже твои.
И самое главное — у них через 15 минут было ощущение, что они работали по 40 лет вместе. Потому что они мои артисты, то есть они знают мою специфику работы, знают меня как личность. Как актёры Бутусова — они как родственники.
— А вы сами были в числе "своих артистов", когда в "Беге" у Юрия Бутусова работали? Вы были из тех, кто с полуслова понимал, чего он хочет? С ним же очень тяжело работать было...
— Я была его ассистентом. Конечно, я его понимала. Но сказать, что я была его любимчиком — нет. Понимать, да, понимала. Знаю, что такое Бутусовщина. Люблю его, обожаю.
— Вы когда последний раз в "Беге" выходили на сцену?
— Три года назад.
— Вы рассказывали в интервью в 2016 году, кажется, что у вас была семейная традиция — собираться раз в несколько лет огромным составом, строить юрту и там проводить время вместе. Когда в последний раз удавалось это сделать? Жива ли традиция сейчас?
— Эта традиция жива, но не делается. Я знаю, кто должен продолжать это. Мы. Раньше это делали наши родители. И ты мне сейчас очень классную вещь напомнил. Я знаю, что я буду делать этим летом.
Это, и правда, было очень давно. Наверное, лет семь назад. Я задавала этот вопрос: "Почему не организовывают встречи наши родители?" А сейчас думаю: "Мне сколько лет-то? Как бы уже пора перенимать. Уже наша очередь. И вот настал твой звёздный час".
Читайте также:
Театр в подвале. Как выживает в Астане современное искусство
Никогда в кино. Почему казахстанские фильмы на миллиарды не выходят в прокат
